Дело человеческое
В школьные годы ребята неизменно пишут сочинение о «героях былых времён». «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого разбирают чуть ли не «по косточкам». Бескорыстность, самоотречение, огромный труд, поступки, которые отождествляются с героями книг.
Мне достался редкий подарок. В 2010 году согласилась дать развёрнутое интервью Лидия Николаевна Никифорова. Несколько вечеров тихо шуршали катушки диктофона. Сколько раз нас слушают врачи! А сколько раз мы слушали врача – рассказ о его судьбе, о его болях, тяготах, победах? Никогда – ни до, ни после – не встречала такого самопожертвования, такого неброского, но несомненного – длиною в целую жизнь – героизма. Это было как глоток из чистейшего источника. Казалось, что рядом со мной – персонаж книги. Например, знаменитой трилогии Юрия Германа, посвящённой советским врачам.
В совокупности семья Никифоровых отдала медицине более двухсот лет.
Как всё начиналось
Николай Чесноков был одним из первых советских медиков. Служил фельдшером в Красной армии, стал начальником медчасти. В годы Гражданской войны, в Симбирске, он спас от расстрела молодого офицера Белой гвардии. И тот попросил его при случае дать знать родителям, жившим в Царицыне, что он жив.
Николай исполнил поручение и в этой же семье увидел младшую сестру офицера – Марусю. Очаровательной девушке было тогда шестнадцать лет. Очень быстро они поженились. Молодые уехали в Саратов, поселились в общежитии. Родилась старшая дочь – Нина. Вторая девочка умерла в результате трагического случая. Третью дочку отец назвал Алисой, а младшую – Лидией.
Именно в это время Николай Григорьевич тяжело заболел. Справиться со злокачественной опухолью не смогли даже в Москве, в институте Бурденко. Лидочку, которой не исполнилось ещё и месяца, отдали бабушке. Мария устроилась на работу и каждую свободную минуту проводила, ухаживая за мужем, облегчая его последние дни.
Бабушка и сама бедствовала. Похоронив мужа, она жила на небольшую пенсию. Уходя за хлебом, а стоять в очереди приходилось часами, бабушка ставила люльку перед образами, поручая малышку высшим силам.
Голодное, тяжёлое время. Позже Лидочка переболела всеми детскими болезнями. Задыхалась от дифтерии, её уже не надеялись спасти. Рахит на несколько лет наложил отпечаток на внешность. В школе врачи девочку отстраняли от физкультуры – миокардит. Выправилась Лида только годам к двенадцати. Бабушка с малых лет учила её вере в Бога. В том, что внучка осталась жива, она видела Божий промысел.
А потом было 22 июня 1941 года. На столбе висела чёрная тарелка-репродуктор. Говорил Левитан. Все слушали и плакали. Лида проснулась от этого плача, от общего стона… Не только женщины, но и мужчины не могли сдержать слёз…
Нина в это время училась в Ленинграде. Позже, когда блокадников начали вывозить, мать каждый день ходила встречать поезда. Ленинградцы казались похожими на инопланетян – огромные глаза, а плоти совсем нет. Они еле слышно просили: «Хлеба, хлеба…» Но истощение и дизентерия делали своё дело – люди умирали. Сложены они были как высохшие поленья. И мать перекладывала эти кучи, раскидывала штабеля тел, искала среди них Нину. На что можно было надеяться? Девочка осталась одна в Ленинграде. К счастью, старшая дочь пережила блокаду, войну прошла медиком.
Но и жизнь тех, кто остался в Сталинграде (так теперь называли Царицын), изменилась сразу. Мужчины ушли на фронт, женщины рыли окопы… Дети работали в селе. Маленькой Лиде дали два ведра и кружку, она подносила напиться трактористам. Потом её сделали помощником повара. В четыре часа утра она уже варила кашу и чистила овощи, а вечером отмывала до блеска котлы.
Эвакуировали из города только детей, взрослые должны были оставаться на рабочих местах. Мария и её сестра Полина выкопали во дворе неглубокий окоп, но всё-таки надеялись уйти в село вместе с младшими девочками.
А потом был самый страшный налёт в истории Сталинграда. Люди увидели – солнечный день внезапно сменился тьмой. Самолёты закрыли небо. И полетел поток бомб, в воздухе стоял свист. Земля качалась под ногами. С трудом женщинам и детям удалось добраться до окопа. Он
защитил их от осколков, от трассирующих пуль.
Но еды не было ни крошки. Ни глоточка воды. Мать простилась с близкими и пошла. На вокзале горели составы с пшеницей. Мария смогла взять лишь немного зерна, пахнущего дымом. Воды она набрала из лужи, пили её потом через тряпку. Тогда не болели. Но у Лиды в одиннадцать лет виски стали седыми.
Лето закончилось – началась осень. Дожди, потом холода. Девочкам удалось принести из развалин дома ковры, укрыться ими. Но от сильнейшего мороза они спасти не могли. Дети плакали от боли – ломило даже кости.
Наконец, Сталинград освободили. Солдаты варили похлёбку, заправленную мукой. Разливали в кружки, кормили выживших жителей города… А с детей прямо в похлёбку падали вши.
Люди стали возвращаться в город. Жили в подвалах и бараках. На окраине открыли школу, наскоро подготовили дом, окна закрыли фанерой. Дети писали перьями, макая их в разведённую краску, – на обрывках бумаги, на газетах…
С той поры Лида восхищалась героями войны. Одно время она даже мечтала стать лётчицей.
А потом был Сахалин
Брат Марии, возвращаясь с фронта, заехал в Сталинград. Увидев бедственное положение сестры, перебивающейся с хлеба на воду вместе с дочерьми, предложил одну из девушек прислать к нему в Астрахань – учиться. Алиса к тому времени выдержала огромный конкурс в фельдшерско-акушерскую школу. Позже окончила её на отлично и была зачислена в медицинский институт.
А Лида решила воспользоваться
предложением дяди. Астрахань война пощадила. Учебные заведения остались целы. Девушка подала документы в техникум рыбной промышленности.
Поселили её дядя с тётей в коридорчике. Вода в ведре там стояла ледяная. Лида и так намёрзлась в Сталинграде, поэтому особенно страдала. И ещё она голодала. В столовой техникума раз в день давали суп с перловкой и рыбными костями. Хлеб Лида берегла на ужин, иначе от голода не могла бы заснуть. А дядя её написал заявление, что к нему приехала племянница из Сталинграда: раздетая, разутая, лишившаяся в войну всего. И ему выписали по пятьдесят килограммов сахарной свёклы, картошки и прочего. Всё это было спрятано в лари. Лиде не дали ни кусочка. Ей не давали даже налить горячей воды из чайника. Приходилось зачерпывать из ведра в коридоре. А в этой воде плавал лёд. Последней каплей для Лиды стало требование тётки обрезать косы – якобы из-за угрозы вшей.
Девушка ушла на частную квартиру, платил за неё техникум. Хозяева отнеслись к Лиде душевнее, чем родные. Теперь она спала в тепле, возле печки, ела за общим столом. Местный сапожник справил ей крепкую обувь.
У Лиды была мечта – поступить в институт. Но мать уговорила её пойти работать.
– Учиться никогда не поздно, – сказала она. – Сейчас учатся старшие, помоги им получить образование – зарабатывай, высылай деньги. А потом они вдвоём станут учить тебя.
И Лида взяла распределение в самую далёкую точку страны. Министр рыбной промышленности Бабаян сам подобрал ей место.
– Вот Дальний Восток, а вот Сахалин… Только этот пролив переехать – но станете вы получать намного больше, согласно коэффициенту. В два раза больше. Учите на здоровье своих сестёр!
На острове Лиду ждало жестокое разочарование. Её отправили на отдалённый рыбзавод. Ни бани, ни библиотеки, ни кино. Только тайга – и Японское море. Основная рабочая сила – заключённые. Утром их приводят, на ночь уводят.
Непросто было добиться перевода в Невельск. Но контраст оказался разительным. Огромный комбинат, различные цеха – и консервный, и коптильный, и новый – витаминный. Витаминных заводов в стране было только пять. А эта продукция в послевоенные годы была так необходима!
Лида старалась выполнять план на 250 процентов. Домой практически не уходила, там же на комбинате и ночевала. На четыре месяца уехала в Москву учиться. Там собрались начальники цехов – мужчины, из женщин – только двадцатилетняя Лида. Зато как интересно было слушать лекции профессоров из московского рыбвтуза!
В Невельске Лида познакомилась с Виктором Никифоровым. Он сразу произвёл на неё благоприятное впечатление – умный красивый молодой человек, который, к сожалению, вырос сиротой при живой матери.
Со дня встречи он стал заботиться о девушке. Виктор собирался стать военным, чтобы поскорее уйти из дома. В душе же он мечтал о профессии хирурга. И Лида пообещала ему помочь.
Они поженились. Вскоре в Благовещенске открылся медицинский институт. Туда Никифоров и поступил. Лида же осталась в Невельске. Она отсылала родным почти всё, что зарабатывала, – матери, сестре, мужу. Чтобы самой хватило на жизнь, пошла трудиться рабочей на пирс.
Дома варила гречневую кашу, ела её с луком и томатной пастой. Больше ничего не могла себе позволить. Но по-прежнему выполняла план на 150 - 250 процентов. И объясняла рабочим, как стране нужны витамины.
Путь в медицину
Когда Виктор учился на третьем курсе, а Лида готовилась сдавать экзамены в рыбвтуз, муж неожиданно сказал:
– Подавай документы в медицинский…
Признаться, это предложение вызвало у молодой женщины большие сомнения. Лида боялась анатомички. Но Виктор убеждал - ему не хотелось расставаться с женой ни на минуту. Скоро он сам получит распределение. Но в каждом ли городе будет работа для инженера рыбной промышленности? А медики нужны везде.
И Лида стала готовиться к экзаменам. Она запомнила ощущение небывалого счастья, когда увидела себя в списках принятых. Второй такой же счастливый миг был, когда родился первенец, Витя. Муж очень хотел мальчика. И его мечта сбылась.
Молодые жили в семейном общежитии. Но там случился пожар. Лида словно перенеслась в Сталинград, когда город пылал. Никифоровы еле успели выскочить из горящих стен. У Виктора на руке навсегда остался большой шрам от ожога. Погорельцам собрали деньги, но их не могло надолго хватить.
В конечном счёте Никифоровы переехали в Куйбышев, перевелись в военно-медицинскую академию.
Жигулёвская
больница
После окончания института Никифоров работал сначала в Куйбышеве, а потом в Тольятти. Практику Лидия Николаевна проходила в Жигулёвской больнице. Ею были довольны, написали добрые отзывы: грамотный, вдумчивый врач, быстро и точно ставит диагнозы. Сюда она и пришла работать, получив диплом.
– Лидия Николаевна, – спросила я её, – а чем отличалась жигулёвская больница 60-х годов от нынешней?
– Сегодня в медгородке построено много новых зданий… Но какие в те далёкие годы работали прекрасные врачи! Они переживали за каждого больного. Старались применить все свои знания, а если их не хватало, не стеснялись обращаться за помощью к старшим товарищам.
Я помню изумительных специалистов. Гаршина… Она посвятила всю жизнь медицине. Была на фронте, и, когда позже смотрела фильм «А зори здесь тихие…», у неё сдавило сердце, до приступа.
Погосян, заведующий хирургическим отделением… К каждому больному относился как к близкому человеку. Мог в пух и прах разнести медперсонал, если что-то не сделано для пациента. Прийти в четверг на пятиминутку, пообщаться с ним – было такой радостью! Казалось, эти врачи всё знали, мы смотрели на них как на богов… Четверга ждали как праздника.
Я работала в кабинете Полежаевой – и у меня сердце замирало, что сижу на месте такого врача. Она была и лором, и нейрохирургом, делала внутричерепные операции….
– Вы начали терапевтом?
– Да, как все после мединститута. Веру Филипповну Назарко перевели заместителем главного врача – до этого она вела центральный участок, – и мне предложили её заменить. Я села на стул, замерла – сижу на месте Веры Филипповны. Ещё когда проходила практику, ею любовалась. Как она больных опрашивает, как подробно всё записывает в карточку мелким, красивым почерком.
Назначает лечение – подбирает целые курсы… Я думала: вот это талант! Участок большой – четыре с половиной тысячи человек. И она каждого знала – входит больной, и она помнит, кто страдает высоким давлением, какое лекарство переносит, а какое нет. Я потом пользовалась её записями – это была большая помощь.
Когда Вера Филипповна уходила, я попросила обрисовать работу участкового врача.
– Это как труд домохозяйки, – сказала она. – Вы никогда не сможете дома идеально переделать все дела. Их поток нескончаем. Приём, вызовы…
Помню, как пошла в Яблоневый Овраг вместо заболевшей коллеги. Еле вскарабкалась на гору,
осмотрела пациентов, потом нашла дощечку типа фанеры, села на неё – молодая была – и съехала с крутизны – до той самой улицы, где ходили автобусы.
Всю жизнь я не признавала талонов – принимала всех, кто придёт на приём. Задерживалась в поликлинике до полуночи – муж приходил встречать.
А сколько на участке было стариков! В стационар их уже не клали по возрасту. Им за девяносто… Но крупозных пневмоний тогда было много. Вылечить же глубокого старца труднее, чем грудного ребёнка. Иммунитет снижен… Я ходила в разные концы города, делала уколы…. И если направляла больных в стационар – коллеги мне верили: иначе нельзя.
Один раз слышу такой разговор:
– Кладите, кладите где хотите, ищите место, хоть раскладушку ставьте, но раз Лидия Николаевна прислала…
Это была для меня награда, такое доверие. Как будто орден на грудь повесили.
Лор-врач
Позже Никифорову направили в Куйбышев – переквалифицироваться на отоларинголога.
– Четыре месяца я училась. Когда приехала, владела всеми операциями. И рвалась в хирургию, – рассказывала Лидия Николаевна. – Работу хирурга можно сравнить с работой портного-виртуоза. Когда удаляешь миндалины, нельзя убрать и миллиметр ткани, иначе потом человека замучает фарингит. Это очень сложно…
Я делала по двадцать операций в день. Начинала с утра, приходила пораньше – и пар стоял: медсёстры уже подготовили мне инструменты.
Хирурги сердились, что я занимаю столько мест в отделении – им некуда класть своих больных. Я бегала по всей больнице, просила найти места. После операции медсёстры и санитарки вели туда больных под руки.
И шестнадцать лет я ездила в командировки. То в Шигоны, то в Мирный. В Шигонах нужно было осматривать призывников. Военкомат – огромный дом в поле. Спала на столе, подстелив пальто… И другие врачи так же. Все в одной комнате. С вечера уборщица натопит, а к часу ночи уже холодно. Столовая работала до обеда. Щи… Белая вода и кислая капуста… Идёшь в магазин – берёшь кефир и пряники, чтобы погасить чувство голода. И полмесяца живёшь в таких условиях.
Я перешла работать в Тольятти, в больницу водников. Там проработала шестнадцать лет. И восемь лет преподавала в медучилище.
У нас в больнице был очень строгий контроль по всем параметрам. Старшая операционная сестра ходила с ваткой, смотрела, нет ли где пыли. Стёкла были такие прозрачные – будто их нет. Проверяющие контролировали, должным ли образом проводится диспансеризация. И много чего ещё учитывали. Ставились баллы, потом подсчитывался общий итог. И наш кабинет всегда выходил на первое место. Все шестнадцать лет у нас стояло бархатное знамя с вышитым бисером портретом Ленина.
Когда мне было очень трудно и я переставала верить в себя, вспоминала слова Гаршиной: «У меня есть две женщины в жизни, которыми я восхищаюсь: лётчица Марина Попович и врач Лидия Никифорова. Я всегда думаю, как бы вы поступили в той ли иной жизненной ситуации. Уверюсь, что именно так, и тогда принимаю решение».
А потом меня уговорили вернуться в Жигулёвск. И я пошла.
Сложных случаев за годы моей практики было много. Привозили девушек, которые работали на радиозаводе. Личная жизнь не складывается или отыскивается другая причина, а в гальваническом цехе – чаны с цианистым калием. Девчонки хлебнут, но концентрация низкая… Уксусную эссенцию пили. Этих бедняжек привозили с шеями, раздутыми едва ли не в два раза. Лицо синее, почки отказывают… Ночью вызовут к такой – и борьба за её жизнь идёт до утра.
Дважды определяла случаи тонзиллогенного сепсиса – это очень редкое и тяжёлое заболевание. Некоторые лор-врачи не сталкиваются с ним за все годы работы. Обычно, чтобы подтвердить диагноз, собирается консилиум.
Я уже много лет на пенсии. Кажется, что теперь за заботы? Отдыхай… А мне ночами снятся больные, тяжёлые случаи, которые были у меня за пятьдесят лет… Просыпаюсь…
Я всегда уходила в работу с головой. Только так забывала обо всём плохом, трудном, что было в моей жизни. Переступала порог операционной – и весь мир переставал для меня существовать. И сына так же учила. Для нас истина – слова Симонова:
Да, мне трудно уехать.
Душою кривить не годится.
Но
работа опять выручает
меня, как всегда.
Человек выживает, когда он
умеет трудиться.
Так умелых пловцов
на поверхности держит вода.
Сегодня Лидии Николаевне Никифоровой исполняется 95 лет. Ей присвоено звание почётного гражданина Жигулёвска. Её сын, Олег Викторович, один из лучших хирургов в городе. Внук Владимир тоже стал врачом.
Книга о Лидии Николаевне Никифоровой «Дело человеческое» вышла малым тиражом, но она лежит в свободном доступе в интернете.